Кочевники плато Укок Из полевого дневника экспедиции Константина Банникова

ПО ЗАКОНАМ СРЕДЫ ОБИТАНИЯ
 

Укок зимой воспринимается, как можно было догадываться, иначе, чем летом, не только из-за снега. Снега и летом может навалить. Иное восприятие пространства создают люди. Археологическая обитель богов и героев предстала вполне человеческой средой обитания.
 

 

На всех укокских стойбищах, за исключением всего двух, чабаны живут семьями.

В каждой семье есть дети. Их, как правило, много, но с родителями зимой живут только дети дошкольного и послешкольного возраста. А в отдельных случаях – «вместошкольного».  Это когда учиться надоело, а помогать некому. В общем, хочешь –  учись, не хочешь – занимайся другими делами. Паси своих зверей,  охоться, ставь петли. И, думается мне, не прав будет тот, кто  сморщит нос, услышав про натуральное хозяйство. Гармоничное развитие личности, если и зависит от школьной программы, так скорее обратно пропорционально.


Что лучше в детстве? Возиться со зверями, бегать по кристальному льду, скакать на коне, управляться со стадом, охотиться, или носиться, замороченному, с горой пособий по всевозможным репетиторам, с первого класса вступив в конкуренцию за место под солнцем, к десятому – став неврастеником, к концу универа – циником, к пику карьеры – маразматиком. И все это ради чего? Ради того чтобы на старость лет иметь возможность также возиться со зверями, скакать на коне, охотиться… В общем, все относительно. Иосиф Бродский тоже из восьмого класса ушел, и это не помешало ему стать нобелевским лауреатом.

 

В те времена, когда Бродский воротил нос от питерской школы, в джазаторском интернате  жизнь тоже малиной не казалась. Каныбек Омирбеков вспоминает, как ждали зимних каникул, чтобы к родителям на Укок приехать.

— Хоть отъестся за неделю. Думаешь, в интернате здорово кормили? Бык в колхозе сдохнет, куда его? Бензопилой распилят, и в интернат. Не выбрасывать же. Сегодня, что ни говори, детям там намного лучше.
 

Естественно, и сегодня дети ждут каникул, чтобы подняться к родителям на Укок. Их либо родственники на конях наверх понимают, или родители за ними сами после 20-го декабря спускаются. Новый год, все вместе празднуют. А потом обратно, за учебу.
 

Несмотря на проблемы с трудоустройством, джазаторские казахи ценят образование как таковое, по возможности стараются дать его своим детям, хотя и понимают, что далеко не всегда можно найти работу по специальности. Но сегодня так, а завтра – эдак. Временам свойственно меняться, а образование лишним не бывает. Сайбек Джартанов с урочища Косатау с энтузиазмом вкладывается в образование всем своим девчонкам. Компьютер крутой им купил. Сам вертится «как жесткий диск», зимой скот пасет, летом – туристов. Себе на стойбище спутниковую тарелку скоро купит с электрогенератором, и будут у него за стенкой коровы мычать, а над топчаном – дикторы телевидения.

Абилхаир Бурбаев отучился в горноалтайском медицинском училище, а работу в Джазаторе не нашел. Фельдшеру сейчас работу ближе Новосибирска и не найти. Нет в сельских больницах столько вакансий для всех выпускников медучилищ. Да и больных в алтайских селах на порядок меньше, чем в больших городах. Вот и отправился  Абилхаир с молодой женой и маленькой дочкой на Укок, жить в урочище Кызыл-Тас.

– Да, как мы живем? Простые пастухи… Я в интернете как-то сделал запрос на «Укок». Так много ссылок!..

То есть Абилхаир, живя в городе, искал Укок в «Яндексе». Так что не удивительно, что вернулся. Хотя городской образ жизни даром не прошел. Чай без молока полюбил пить. И в целом рацион его молодой семьи отличается от соседского. Хотя бы большей потребностью в овощах.

– Тебе на заставу же надо идти, отмечаться? Поедем вместе на конях. Хочу у них картошки на барана сменять. На двух конях – два арчмака привезем.

– Это же на целый день прогулка. Стадо на кого оставишь?

– Жена попасет.

Пока мужчина устанавливает и обновляет связи с внешним миром, жена, конечно попасет.  И дети, едва подрастают, начинают помогать по дому.

На заставе пограничники, узнав цель моего визита, очень советовали познакомиться с Анатолием Сикуатовым.

– Хороший парень, открытый, знает много и рассказывает складно. А будет у него настроение, он тебе и на домбре сыграет.

Анатолия, хозяина урочища Чуйбай-Журт, что расположено на плато над огромным раннескифким керексуром, я дома не застал. Жена его, Фарида, также до самого заката пасет стадо. За хозяев целый день два мальчика – сын и племянник, один лет двенадцати, второй – около пяти. Без лишних разговоров наливают чай, и продолжают работу. Старший таскал из соседнего озера воду ведрами на проволочном коромысле, младший ему всячески помогал – фанерку с проруби сдвинет, дверь откроет, ведро придержит. В таком хозяйстве всякая помощь ценна.

Потом оба садятся на коня и поехали загонять коров. Вечереет.

Хозяин вернулся через несколько дней. Ездил на коне в Джазатор по делам.

– Оставайся ночевать. Чай попьем, поговорим, – радушно пригласил меня Толя.

Зимние вечера в горах Азии располагают к общению как нигде.

 

В ЭКОЛОГИЧЕСКОМ СМЫСЛЕ СЛОВА

Что характерно, житель Укока  в разговоре обязательно обратит ваше внимание  на то, какой чистый, здоровый и приятный воздух у них на плато.
 

– Не то, что в Джазаторе, – утверждает и Богатуль Байбатырова, хозяйка урочища Кара-Булак, и Абильхаир, и Толя Сикуатов.

 

Да кто бы возражал! Но и атмосфере Джазатора, окруженного горами и тайгой, по химическому составу далеко до Москвы или Нью-Йорка. «А, вот и нет, наш, укокский воздух лучше, — хором утверждают обитатели Укока. — В нем нет бактерий гриппа, в нем дети не болеют, в нем старики лучше себя чувствуют, чем в этом задымленном «мегаполисе» Джазаторе!»
 

Утром, когда все растапливают печки, в Джазаторе, действительно, дымно. Но, суть не в этом, а в том, что люди Укока таким образом выделяют свою маленькую ойкумену.
 

– И дрова у них там горят не так ровно, как наш кизяк. Мне нравится, как кизяк горит. Ровное такое тепло.
 

И это верно. Что такое кизяк? Брикет слегка переваренной травы.
 

– Внизу  все дровами топят, а в Аргуте вообще я над девками как-то пошутил, – вспоминает Умар Кайримов. – Пристали такие, спрашивают: «Расскажи нам, что такое кизяк». Я и отвечаю: «Ягода такая, на Укоке растет. По-русски – клюква, по укокски – кизяк. А те и уши развесили. Привезти просили».

 

Так что тема экологии и энергоносителей – маркер своего отношения к среде обитания, социальной и этнической идентичности, и если хотите, просто любви к своей суровой местности. Несмотря на то, что в разговоре с «человеком из города» они часто скромничают.
 

– Да что там, живем как первобытные, – выразилась Богатуль, но мне послышалась нотка кокетства.
 

Свой образ жизни эти люди ценят и любят за то состояние независимости, свободы и достоинства, которым наполняет кочевник с самого раннего детства. Свобода личности начинается со свободы перемещения в пространстве. Недостижимый идеал для стиснутого в «пробках» и в графиках homo urbanis. Но вряд ли какой горожанин согласился бы с ними поменяться местами.
 

Суровая у них жизнь, что и говорить.
 

– Что здесь у нас? Трава да камни. Надоело все, – вырвалось у одной женщины однажды. Устала...
 

Хотя и  кочевник вряд ли променяет свой мир на город, если жизнь здесь удалась и состоялась. Другое дело – подростки, которые, окончив школу, замерли на распутье – какой мир предпочесть? С Богатуль и мужем Виктором на Укоке в эту зиму кочуют две дочки и сын. Дочки Акуйрек и Айда, похоже, сделали выбор в пользу городской жизни. И хотя в Горно-Алтайске были всего два раза, собираются туда ехать и поступать в университет. У Акуйрек это будет вторая попытка. А дальше что? Не загадывают. Девушек на Укок больше, наверное, и калачом не заманить. А вот брату их, Есинжану на плато вполне комфортно. Он здесь – хозяин. Всегда с отцом. Помогает.

 

Между космосом и социумом. «Техосмотр» колыбельки

В общем, чтобы здесь жить, получая от жизни удовольствие, здесь надо родиться. Некоторые так и сделали.

– Нет, ну это же поразительно! Как же это вы с новорожденным ребенком на коне! Через перевал!! Зимой!!! – не устаю изумляться.

Изумление мое на сей раз адресовано лично матери маленького Бикельды Омирбекова. Саягуль, в свою очередь, удивляется моему удивлению. А чего тут такого удивительного?

– Да не холодно ему было. К телу шалью привязала. Быстро доехали.

– А если бы конь, не дай бог, споткнулся бы?

– Значит, бог есть.

Бог есть, слов нет. Бикельды в семье Омирбековых шестой ребенок. У него – пять старших сестер. Как только родители поженились, девочки рождались каждый год, и вот, спустя десять лет – пацан! Отец, наверное, от счастья прыгает до неба. То-то его нигде не видно.

– Отец где? Стадо пасет. Вечером будет… Вы чай-то пейте.
 

С рождением ребенка всегда и везде связан целый комплекс обычаев, восходящих к глубокой древности. На пиру, который устраивали на седьмой день жизни Бикельды, важную роль играет крестная мать. «Крестной» ее называют как бы согласно русской традиции. Джазаторские казахи – мусульмане, но в родильной  обрядности придерживаются куда более древних доисламских ритуалов. Крестная мать у них – это, по идее, повитуха, женщина, принимавшая роды, первый человек, встретивший младенца на этом свете. Когда рожают в роддомах, то в качестве крестной родители приглашают кого-нибудь из близких. Ее обязанность – ввести младенца в общество. Поэтому, чтобы виновник торжества на своем празднике выглядел, как джентельмен, она ему  дарит его первый «костюм» – рубашку, которую собственноручно шьет. Этот праздник одновременно является и праздником имя наречения, и крестная, как бы представляет малыша членам рода, обнося присутствующих угощением в его честь.

Угощение, которым обносит крестная гостей, тоже не простое, но семантически восходящее к идее жертвенного животного. Это забитый особым образом баран, которого варят, и крестной надлежит счистить мясо с шеи по всей длине, не разъединяя позвонки. Это очень древний знак уважения, который описан еще Гомером в «Иллиаде», когда царь Агамемнон таким же образом отметил силу и доблесть отличившегося воина.
 

Чтобы доблесть Бикельды прирастала вместе с силой, ему следует правильно оформить первопространство. Саягуль сначала немножко стеснялась мне это все показывать да рассказывать, а затем любезно согласилась, за что ей особенное спасибо. Так вот, что я узнал о первопространстве укокского кочевника. Оно есть не что иное, как колыбель, по-казахски бейсек, и представляет собой целую систему прибамбасов, необходимых для физического, социального и сакрального комфорта новорожденной личности. Колыбель способна производить убаюкивающие колебания, снабжена атласными ремнями безопасности кхам (для рук) и аян (для ног), дренажной системой из гирлянды надетых друг на друга дырявых сосок, соединяющей пиписку личности с банкой под спальным местом.

Душевное здоровье и просто приятный сон обеспечивает набор магических артефактов: добрые сны привлекает пух из крыла совы, прикрепленный на спинке колыбели прямо над лицом, а злых духов отпугивает когтистая совиная лапа, висящая справа под изголовьем. Под подушкой – набор предметов, которые вы помните и пор своим волшебным сказкам (если вам, конечно, повезло родиться не в «Диснейлэнде») –  гребешок, ножницы, булавка, ножик, зеркальце. Как известно, эти очень важные в путешествиях по иным мирам предметы, в семантических трансформациях превращаются в непроходимые чащи, остроконечные горы, озерные глади, в волшебный лук и в булатный меч.

 

Гостей — полный дом
 

Дом семьи Альберта и Арины Чинчиновых стоит на перекрестке дорог, и поэтому в нем всегда много гостей.
 

– Поэтому мы муки на мешок больше завозим, – смеется Арина, замешивая тесто.

 

На ужин будут пельмени. А где пельмени, там гости сами собой заводятся.
 

Дочь Янина охотно помогает строить пельмени в когорты, и при этом не забывает качаться на своих качелях. Их отец сделал очень просто – вбил в балку скобу и привязал толстую волосяную веревку, сплетенную из ячьих хвостов. Трактор выдержит, не то, что шестилетнего ребенка. Ребенок и рад стараться, болтается на ней, что и весело, и для осанки полезно. Спортивный уголок!
 

Сегодня у нее вообще праздник, дружочек к ней пожаловал, четырехлетний мальчик Урсульчик с дальнего стойбища Суттубай. Очень веселый, весь в папашку, шутника и балагура Рустама Старикова. Он всем своим видом излучает здоровье, так что вполне мог бы рекламировать какое-нибудь детское питание («он» – в смысле, сын, а не отец, хотя отец тоже мог бы, если не был уверен, что от детского питания дети не заводятся). Рустам сегодня не приехал, на хозяйстве остался, поэтому Чейнеш, жена его с сыном вдвоем на коне прискакали.
 

– Еще мы в гости ходить любим потому, что ребятишкам надо друг с другом играть, – сказала Чейнеш.

 

Девушки уселись пить чай, готовить ужин и болтать, а дети устроили веселую возню на льду Ак-Алахи. Янина любезно предложила Урсулу «погонять» на грузовике, который отец вырубил из чурбачка. Не знаю как там атмосфера на Париж-Даккаре, но Ак-Алахинское «ралли» удалось. И ясный, солнечный вечер был очень кстати безветренным. Шубки даже не надевались, несмотря на минус двадцать.

Стемнело, и на огонек стали стягиваться соседи. Поиграли в карты, накрыли на стол, развели спирт. Атмосфера была явно праздничная.
 

– Хорошо сидим, – заметил Умар. – Прям «новый  год». Жаль, только елочки нет. Завтра из кизяка слепим.

 

Все дожидались полуночи, чтобы наступил новый день, и можно было бы отправится на стойбище Жар-Коль, что километрах в семи-десяти, вглубь плато на северо-запад, поздравлять хозяйку с днем рождения.
 

– Юбилей у Гульджамал наступает. Тридцать лет, – пояснил Альберт Чинчинов.

 

– А она знает, что гости  к ней собираются?
 

– Не-е-е, спят они уже, конечно. Мы будем сюрпризом.
 

Около полуночи мужчины пошли седлать коней, женщины – собирать детей. Те и не помышляли спать. Праздник, – он и для всех праздник, и никакой возрастной дискриминации! Вот только лбы сажей с котла им намажут, на всякий случай, а то, знаете ли, ночь на дворе, месяц молодой не появился, всякая нечисть по холмам бродит, порчу наводит. Взрослым, по идее, тоже полоска сажи между глаз не повредила бы, да уж ладно там, религиозные предрассудки поощрять. Эйнштейн, который великий физик, тоже суеверий не поощрял, но подкову над входом имел, и пояснял, что обереги, даже если и не верить,  все равно помогают.

 

Ну, ладно, по стременной, да по коням. Женщины посадили детей позади себя и привязали к себе шалями. Мне персонального коня не досталось, и Умар велел садится  позади него, и скакать на крупе его рослого жеребца. А поскольку меня шалью к себе привязывать явно не собирался, вспомнилось некстати, как неделю назад такой же конь меня сбросил и хорошенько потоптал. В общем, затея эта мне разонравилась.
 

– Может, я в доме останусь?
 

– Чего?! Да какой ты, на хрен, в этом случае этнограф! Живо прыгай на коня! Стоять, падла! (Это уже не мне).

Первые триста метров дикого галопа в кромешной темноте, я запомнил тактильно: руками, которые впился в заднюю луку седла, и задницей, которая была бы только рада бы впиться во что-нибудь. Мы догнали уехавших вперед друзей, и перешли на шаг.
 

И тут, оглядевшись по сторонам, я понял, что на самом деле  переживаю лучшие минуты своей жизни. Месяца не было, но на небе высыпали все звезды всех галактик. Они были близко. Они были большие. Морозная разряженная атмосфера исключала всякую дистанцию и создавала объем, в котором тепло твоего собственно дыхания  воспринимается как критерий космического холода, как и сознание, не способное помыслить бесконечность космоса становится критерием его пустоты.

…Нет, не пустоты, скорее объема. Я ощущал себя внутри звездной сферы, края которой опускались за неровный горизонт сияющего серебряным свечением плато, и сфера не казалась пустой и безжизненной. Она ощущалась на каком-то клеточном, молекулярном уровне живым и единым с тобой  организм. Космос ночью на Укоке видно невооруженным глазом, и глазу видно, что он обитаем!
 

По заснеженным, освещенным звездами холмам, друг подле друга ехали всадники. Они ехали на своих теплых конях и пели красивую протяжную песню. Люди ехали в гости. В замерших бескрайних холмах, под «бездонным куполом Азии», заполнить который не способно ничто. Ничто, кроме песни номада...